СЛОВО О ПИСАТЕЛЕ И ДРУГЕ
Мы сошлись с автором этой, во всех отношениях замечательной книги, с первого взгляда, с первого слова, с первого шага. А состоялось наше знакомство ох как давно, наверное, лет двадцать тому, а может, и раньше. В настоящей дружбе время, как известно, летит незаметно. Мы как-то сразу перешли на "ты". Он меня — Вена, а я его — Лева. Так до самого его непредвиденного конца.
Друг мой был полон литературных и кинематографических замыслов, собирался что-то перестроить в своем наследном доме на озере Таватуй, готовил надежные удочки для рыбалки, все мечтал завести дородного и умного пса вместо почившей Чары...
Чередом идут воспоминания. Вот лежим мы на каменном пригорке, немного ниже которого и стоял наследный дом. Лето, теплынь. Далеко видно с пригорка: все озеро умещается в глазах. Тихое такое, смирное. Кукушка где-то считает наши оставшиеся годы. Молчим. Красота такая, что никакими словами не нарисуешь. Солнце плавает в голубой воде, тоже какое-то умиротворенное, доброе. Вдруг Лева переваливает свое грузное тело в мою сторону:
- Слушай, Вен, как тебе пишется вот в такую погоду?
—Плохо, — говорю, -~ а точнее, никак...
—И меня тоже не тянет, но делать что-то надо. Я вот за былицы взялся*, сюжетов в Таватуе — хоть отбавляй, что ни человек, то и характер свой, неповторимый. Хочешь, я тебе наизусть одну былицу прочитаю? Коротенькую совсем...
—Былицы? — спрашиваю. — Что за жанр, сам придумал?
—Небылицы есть, а почему бы не быть былицам, то есть подлинной были, а не чему-нибудь другому, сочиненному?
И начал рассказывать про деда Силуянова, мыкающего свою жизнь в одиночку. Да так сочно, что я уши навострил, заулыбался: очень даже интересно, очень даже хорошо:
—Дед, ты один, что ли, живешь? — интересуются ребята. — Почему к тебе никто не ходит?
—Пошто один. Сын есть, Витька. Невестка есть, Аня. Хорошие они, добрые. Похоронить обещали, пенсию я им за два месяца оставил.
В этом коротком разговоре — весь дед Силуянов, до последней косточки. И Лева — тут весь тоже. Надо же, как точно нарисован характер старика. Говорю другу об этом, Лева щурится: мол, знай наших.
А то вот что еще вспомнил. Однажды, выйдя из квартиры, Лева увидел, что под лестницей пристроился какой-то человек — немытый и нечесаный, лет так сорока. Спит. Лева растолкал его. Разговорились. Оказывается, человек этот приехал в город из мест, как говорят в народе, не столь отдаленных. Кочует где попало, питается как попало. На работу нигде не берут: нет паспорта, а паспорт не дают — нет работы. Одним словом, куда ни кинь — все клин. Ну Лева, тут же обругав советские порядки, притащил его к себе. А на другой день увез его на Таватуй. Там и жил этот человек все лето и всю осень. Помогал по хозяйству. Отмылся, откормился. О дальнейшей судьбе этого бедолаги читатель узнает из повести, которая так и называется: "Под лестницей".
В ней, в повести, вся сущая правда. Ни единого лживого слова. Все, как было. Такая правда, горькая и смелая, живет (и слава Богу!) во всех произведениях моего друга. Во всех! Душа его резко противилась всякой, даже малой, несправедливости. Таков и должен быть истинный писатель. Неприятие зла — вот навечно данный нам христианский закон. И в первую очередь — праведникам, каковыми и являются люди с творческим пером в руках.
И немного о нашей дружбе — долгой, бескорыстной, без каких-либо претензий, легкой и душевной. Словом, настоящей. Как-то я выписал из словаря В.Даля такие строки о дружбе: "Друг... такой же, равные, другой я, другой ты." И еще оттуда же: "Любить себя — любить друга". Воистину, так оно и было у нас. Тут, как говорится, ни прибавить, пи убавить. Бог тому свидетель и все родичи Левиана Ивановича...
Вернусь на минутку к тому, с чего начал воспоминания. После разговора о былицах у меня как-то самой собой вырвалось:
— Хорошо тут у тебя Лева!..
Лева обрадованно:
— Вен, вот и живи сколько хочешь, спать будешь в малухе: там вся
цивилизация — кровать, табуретки, стол, окно на эту горушку, лампочка.
Твори себе, сочиняй. А еда? Да много ли нам с тобой надо? Прокормимся?
Жил я по нескольку дней на Таватуе, в том самом наследном доме. Часто наведывался и на его городскую квартиру. И сейчас он стоит передо мной, красивый, по-богатырски сложенный, с радостной улыбкой, как бы говорящей: рад видеть тебя, дружище...
Незабвенный друг, незабываемые дни.
И последнее. Переулок, где жил Левиан Чумичев, сейчас носит его имя.
По просьбе таватуйцев.
Венедикт Станцев
