Помирать расхотелось (рассказ из цикла Таватуйские былицы)
Телеграмма была длинной: "Лева, я вышел на пенсию. Срочно сообщи, можно ли побыть у тебя в Таватуе месяцок-другой и работает ли у тебя телевизор. Виктор."
Я сразу же отстучал дяде: "Телевизор работает, приезжай".
Он и приехал, мамин брат Виктор Александрович. Сухонький, а пузцо провисает, пока от автобусной остановки шли (всего-то метров пятьсот), Виктор Александрович два раза на завалинки пикировал:
— Давай, Лева, посидим-покурим.
Он вставлял сигарету в красный мундштук, сделанный из колпачка авторучки. Рассуждал:
— Я уж сколько лет одну "Шипку" курю. Теперь ее трудно достать, а мне — пожалуйста, как-никак всю жизнь главным бухгалтером проработал. Вот, с собой везу, — и Виктор Александрович любовно обхлопал здоровенный бурый портфель.
— Семьдесят пять пачек с собой прихватил, месяца на полтора
хватит. Вдруг здесь понравится, вдруг футбол здесь смотреть останусь.
...Домик наш стоит па самом взгорке. Переулочек так и называется — Нагорный*.(Сейчас — переулок Чумнчева (прим. ред.))
Из окна видно село, и совсем недалеко, через огород деда Андрея Железного, начинается озеро Таватуй.
Домишко стоит отдельно, один-одинешенек. Никакого переулка нет, просто покосившиеся пьяные заборы карабкаются вверх и упираются в паши ворота. Дом один-одинешенек, а под номером три почему-то значится.
Ну вот, обосновался мой Виктор Александрович у окна, поролон себе под локоть пристроил, пепельницу здоровенную из консервной байки соорудил.
Вид действительно красивый — озеро! Четыре километра в ширину, девятнадцать в длину. А там еще болота, протоки всякие... На озере лодки стоят, иной раз Виктор Александрович до ста штук насчитывает. Из окна даже видно, у кого как клюет.
Иногда старый-престарый катеришко озеро перебежит.
Тогда Виктор Александрович кричит моим детям:
— Ваня! Маша! Бегите скорее, закройте ворота!
Ребята спрашивают:
—А зачем?
—А вон катер идет, заедет во двор, поленницу сломает, вам опять складывать придется.
Ага, он с юмором, Виктор Александрович.
Еще из окна видно, как рыбаки-профессионалы сети выкладывают. Далеко-далеко, метров па шестьсот озеро окружают. Белые пенопластовые поплавки очень хорошо видно.
Тянут из Таватуя рыбаки рыбу. Последнюю мелкотню пригребают. Отдохнуть бы озеру от этой беды лет пять-шесть... А может быть, уже бесполезно все. Не только в рыбной артели дело.
Из окна потопленный флот видно. Здоровенная баржа и два катера утоплены у берегов озера. Стоят, ржавеют, воду портят. Областная газета из-за этих катеров ругалась, а они стоят. Уж больше десяти лет ржавеют, а хозяин не объявляется, ничьи катера.
С недавних пор, правда, дотошные люди стали приезжать к катерам, вырезают сваркой бока — на гаражи железо им надо.
Виктор Александрович у окна сидит, как пассажир в поезде. Встречал я таких людей в поездах: сядут у окна и сидят сутками. В самолетах такие почему-то редко встречаются, а в поездах все время.
Сидит дядя, смотрит.
А в огороде дед Андрей копается. Он гряды под рассаду готовит, парники ремонтирует.
Сколько Виктор Александрович у окна прокурит, столько дед Андрей в огороде и провозится. Виктор Александрович уж отдыхать пойдет, а дед Андрей землю все ворочает, все причесывает ее, все пушит.
Спросил как-то дядя:
—Что это за старик? Мельтешит и мельтешит.
—А Железный, — говорю. — Дед Андрей.
—Фамилия, что ли, такая?
—Да нет, — говорю, — фамилия у пего Орлов, прозвище Железный. Здесь на всю деревню семь-восемь фамилий, так что почти у каждого кличка-прилипалка есть.
— А Железный-то почему?
И рассказал я дяде, что еще в далеком сорок первом году Андрея
Павловича Орлова не взяли в армию по старости. И работал он без устали на лесосеке. Говорят, что лошадь ухайдакается, он даст ей отдохнуть, а сам без роздыха работает и работает.
Сейчас он и сам ладом не знает, сколько ему лет, к тому же оглох старик, с ним только родные понятливо разговаривать могут. А сыновья, и Виктор, и Михаил со своими женами, очень даже старику помогают. Часто наведывают, а вообще-то он живет один.
— Работает всю жизнь как железный, поэтому так и прозвали, —
объяснил я дяде.
* * *
— Сегодня ты мне бутылку купи! — объявил Виктор Александрович. — День Победы сегодня!
А надо сказать, что из всей нашей родии дядя Витя самый фронтовик - разфронтовик. Он в июне сорок первого начал и только в сорок седьмом его из армии отпустили. Шесть танков под ним сгорело. Конечно, для него этот день святой.
В Таватуе ежегодно девятого мая все село собирается на маленькую площадь перед памятником односельчанам, погибшим в Великую Отечественную войну. Вот я и предложил дяде сходить на митинг, там, мол, и купим, что надо.
Ой заволновался дядя! Костюм вычистил-выгладил, новую орденскую колодку прикрепил. Перед зеркалом повертелся. Чуть-чуть даже прямее сделался. С горки на дорогу шустро спустился.
...Памятник обнесен легкой загородкой. Туда, за загородку, и встают таватуйские фронтовики. Остальные люди вокруг стоят.
Пионеры стихи читают, песни поют.
Начальство бывших воинов с праздником поздравляет.
...Я двадцать лет присутствую на митингах. Меньше, с каждым годом становится все меньше этих людей, в лихую пору защищавших свою Родину, будущее своих детей.
Кажется, совсем недавно стоял среди бывших солдат старый вояка Петр Владимирович Клюкии. Сколько было войн на его веку — он во всех участвовал — в первую мировую, гражданскую, отечественную. Стоит, бывало, здесь невысокий Петр Владимирович, ну весь орденами, медалями и крестами усыпанный, одна бородища торчит.
Федор Елисеевич Козлов стоял...
Переехал жить в Таватуй Герой Советского Союза Павел Андреевич Пологов. Давно это было, уже кедрик, посаженный Пологовым, перерос своего хозяина, а кедры медленно растут. Ну, переехал, живет. И как-то у сельсовета встречает он Федю Козлова.
— Федя, — закричал Герой, — дружище!
Оказывается Федор Елисеевич Павлу Андреевичу всю войну самолеты к боевым вылетам готовил.
...Сидит Виктор Александрович на своем "посту" у окна. Рассуждает: — Это хорошо, когда человек к одному месту прицеплен, когда Сидит дядя у окна, вздыхает о своей прошедшей житухе-бытухе. Сыновья выросли, один в Москве живет, другой в Салавате, третий офицер какой-то особенный, его вообще по белу свету носит, как-то аж с Кубы весточка прилетела. Жены у Виктора Александровича нет. Работа привычная, а теперь вот пенсия вместо нее. Вот и сидит он у окна, смотрит, курит и кашляет. Нет, это точно: когда у человека есть родимая сторонка, речушка ли, двор ли городской, лесок, парк, озерко, когда человек чтит и любит свою маленькую родину, ему и наша большая Родина дорога. Не ново, конечно, но это воистину так. А Виктор Александрович уже домой подсобирываться начал. — Телевизор, — говорит, — хорошо, но все равно скучно. Там хоть ** * ...Мне надо было па три дня сгонять в Свердловск, в больницу, и я попросил Виктора Александровича ходить эти дни за молоком. Молоко мы брали у Ивана Павловича Василькова, вернее, у его жены Топи. И чтобы Виктор Александрович знал, что к чему, я его оттащил от окна за молоком с собой. Спустились мы с горушки, мимо Железного деда прошли. Мы поздоровались, а дед как будто не заметил, картошку окучивал. Он обиделся па меня, дед Андрей. А дело было так. В Таватуе, как только картошка залюбопытствует белым светом, ее окучивают. Ну, да это везде так. Только в Таватуе перед окучиванием картошку обязательно полют. Вот и полол дед Андрей. Мы с другом проходили на рыбалку и пи одной травинки в железненском огороде не нашли. На спор весь огород в восемь соток облазили — пи одной травинки. Я и подшутил — сунул пучок травы посредь огорода. Ну всполошился дед Андрей, увидев эту травку! За голову схватился. Ястребом пал на нее — а она прикопана. Я сознался ему в своей шутке, а он обиделся. Обругал меня всяко и укорил, что наш огород своей травищей всю деревню позорит. Теперь, если нос к носу встретимся, — кивнет старик головой, а так старается меня не замечать. ...Пришли мы к Васильковым. Двор большой и чистый. Я не знаю, строго ли блюдется это правило в Японии, но в Таватуе еще не видывал, чтобы гость прошел в горницу, не скинув обувку. Снял я тапочки и сунулся в дом — никого. Из огорода разговор заслышался. Я через двор прошел, глянул в огород, а там Иван Павлович на срубе бани сидит, топором настукивает, а снизу его бабка Топя ругает: — Слезай давай. Целый день стучишь не настучишься. Ужин стынет. ...Они появились во дворе вместе: невысокий, юркий, начинающий седеть Иван Павлович и бабка Тоня. А мы с Виктором, поджидая их, покуривали во дворе. В Таватуе далеко не в каждом доме курить разрешат. Как-никак село не просто старинное, а кержацкое, и в некоторых семьях к табаку брезгливое отношение до сих пор осталось. — Вот, — говорю, — Иван Павлович, мой дядя, Виктор Александрович, молоко брать будет. — Ну и пусть берет, — махнул рукой хозяин. А бабка Топя подсказала: — Про сельсовет-то скажи. —Знаю, знаю, — сказал я. — Александр Васильевич Кабаков уже письмо в газету написал, мне показывал. —Лучше бы ты пособил, Левонтий Иванович, от тебя больше толку • Действительно, я несколько раз писал в газеты о бедах сельчан: чтоб газ баллонный привозили, чтоб электрические столбы сменили, а то прицепились к ним семнадцать домов отдыха, санаториев-профилакториев, а как ветер дунет — в деревне свету пет. У приезжих в санаториях движки, а местные в потемках сидят. А столбы эти ставили еще в сорок седьмом году все колхозники своими силами. Некоторые письма мои помогали, но вот катера с баржей до сих пор стоят, в озере воду отравляют. А история с сельсоветом такая. Объявили у нас в Таватуе животноводческий комплекс. Ну, о комплексе этом особый разговор, он какому-то автопредприятию принадлежит. И воду с озера, и корма из других краев сюда доставляют на автомашинах. Да. Так вот, выстроил этот комплекс три трехэтажных дома в лесу. И туда, в лес, переехало все деревенское начальство. Вместе с почтой. Конечно, населению несподручно в такую даль ходить, вот и написал Александр Васильевич Кабаков заметку в местную газету. Заметка указывалась: "Верните нам Советскую власть". В ней все заслуги села назывались. Но заметку почему-то не напечатали, и власть живет в лесу, па комплексе этом самом, а население туда не ходит. Пока мы с бабкой Тоней об этой проблеме говорили, Виктор Александрович раскашлялся вдруг. Прямо попридушил его кашель. Зашелся человек. Слезы даже выступили. Еле-еле отошел. Неловко всем сделалось. А Виктор Александрович очухался маленько и сказал, как бы извиняясь: —Старость она не радость! —Это точно! — подтвердил Иван Павлович. — Я вот с войны пришел, этот домище за десять дней срубил. Один! А сейчас с банешкой вторую неделю валандаюсь. Да еще Тоня нет-нет да поможет. Или страду взять. Ране день кошу, день ворошу и все дела, корова зиму с сеном. А лопись... —А пенсия у меня сто двадцать рублей! — вдруг похвастался Виктор Александрович. Иван Павлович нисколько не удивился. — Мне тоже сто двадцать полагается, но все никак полностью по Виктор Александрович вздохнул: —А я все, отмантулил. Шестьдесят лет как-никак. —Сколько? — сел на чурку Иван Павлович. —Шестьдесят! Тетка Тоня захихикала, а Иван Павлович стал ухохатываться. Как истошно минуту назад кашлял Виктор Александрович, так же до слез смеялся Иван Павлович. Он отдышался немного и сквозь всхлипы, сгоняя ладонью веселые слезы с глаз, говорил: — Шестьдесят лет ему, ну уморил. Тонь, а Тонь, шисят-то мне было, — Так Васька, а Валька-то уж потом. — Иван Павлович! Велели узнать, ты завтра на невод не пойдешь? — Не пойду, — ответил Васильков. — Завтра я каменку в бане ложу. — ...Через три дня я вернулся в Таватуй из Свердловска. Подошел к своей горушке, поздоровался с Железным дедом, глянул па свой домишко — Виктора Александровича у окна не было. — ...Он возился в хлеву. Пол был выворочен, Виктор долбил кайлом — землю. — Куча камней уже высилась над полом, он ухал кайлом, приговаривал: — — Железные они... оловянные. В семьдесят восемь лет по двести рублей зарабатывают... Годов они своих не помнят, зажились... — Я тихонько прошел в дом. — Через малуху доносились глухие удары кайла — это Виктор Александрович работал — помирать ему расхотелось.
у пего своя маленькая родина есть. Я вот и на Севере работал, и в
Горьковской области, па фронт из Можги уходил, а на пенсию в
Уфе отправился. На каком обелиске про меня упомянут? Кто вспомнит?
у меня сосед Леха есть. Пьет, конечно, окаянный, но все — собеседник.
А тут чем заняться? Надо бы хлев в комнату переделать. Я бы смог,
пол там разобрать надо, камни вытаскать... Так спина трещит, кашель
мучает. Нет, в шестьдесят лет нечего по гостям разъезжать.
лучить не могу — заработок мешает. Я ведь на работе еще двести с
лишком получаю.
у нас кто родился?
Тут с улицы мужской голос спросил:
