Икона (рассказ из цикла Таватуйские былицы)
Я остатки дров докалывал. Зима па носу, а у нас дров — всего ничего, так уж получилось в этом году.
Значит, я дрова колол, а тут люди эти подкатили. Совсем-совсем новенькие "Жигули" вмиг на нашу горушку вспрыгнули, у самых ворот остановились.
Из-за руля выкатился коротконогий шустрячок, а другую дверцу открыл высокий симпатичный парень. Оба джиисово-модные, трезвые.
—Здорово, папаши! — поднял руку коротконогий.
—Здравствуйте, — отвечаю, а сам из-за "папаши" уже обижаюсь, завожусь уже. Добро бы восемнадцатилетним этот коротконогий был, а то самому-то ему лет под сорок...
Первый раз я на это дело лет пять назад обиделся. Ехали тогда со мной в одном купе парень с девчонкой. Ну, парпишечка этот замучил меня — все "папаша" да "папаша". Ах ты, думаю, "сыночек", ну как теперь волки говорят: погоди. И давай я за его девчонкой ухаживать-обвораживать. Стихи я ей, из истории анекдоты, и про кино...
Ей-богу, поколебал я тогда девушку. Паренек отозвал меня из купе в коридор, взмолился:
— Ну чего вы делаете? Седые уже... Кларка же, она — дура. Она
же влюбится в вас. А мы с ней с девятого класса...
— А-а, — говорю, — "сынок", заело? У меня имя-отчество есть...
Может быть, и зря я тогда так себя повел. Но, вообще-то, интересно
спросить у некоторых, как они себя чувствуют, когда их первый раз в жизни незнакомые люди "папашей" или "мамашей" называют? Всю жизнь было "молодой человек", "девушка", ну там мужчина-женщина, гражданин -гражданка, и вдруг на тебе, огорошили — "папаша-мамаша".
Да я уверен, почти у каждого в душе екнет — эх, кажись, укатило мое времечко, до старости, кажись, дожил.
Ну, а этот-то коротконогий совсем оборзел, хоть седых волос у него и немного, по брюхо явно больше моего, а он туда же — "папаша".
Конечно, все это про себя я подумал, а с парнями мирно говорю-беседую. Чую — я для них вроде темного аборигена.
В Таватуй, летом особенно, частенько городские на собственных машинах наезжают, чаще всего ищут, где дом продается, или, в крайнем случае, у кого малуху на лето снять. Осенью картошку, клюкву, садовые ягоды закупают. А некоторые всамделишное коровье молоко любят — тоже к нам едут.
Ну, а эти про отца-матушку меня спрашивают. Предстоящим урожаем интересуются, и вообще, житьем-бытьем. Странным мне это все показалось. Чувствую, что неспроста эти модники нагрянули, что еще что-то есть у них невысказанное.
Коротконогий больше всех суетится:
—Слышь, папаша, ты, по всему видно, с богом не очень в ладах. А па кого предки-то твои молились? Как у них с богом-то было?
—Да в чем дело, ребята?
—Слышь, папаша, мы представители музея... есть такой хитрый музей в Свердловске...
Высокий парень перебил короткого:
— Рано, Валера, угости товарища сигареткой, поговорим еще, по
толкуем.
Коротышка выщелкнул из иностранной пачки сигаретку:
— Кури, папаша, "Мальборо" называются, настоящие сигаретки, штатовские.
Я подыгрывал:
— Ишь ты, — говорю, — не гаснет. Опасная для нашей деревни
сигарета — пожар может произойти.
Такая тянучка надоела, видно, коротконогому, и он не выдержал, выпалил:
— Может, иконы какие у тебя есть, папаша? Или книги древние?
Если не у тебя, так у соседей, а? Шевелыш-ка мозгой!
Че уж тут шевелить. Умерла у нижнего моего соседа старуха-мать. Он стал в ее барахле рыться и натакался на груду древних рукописных книг. Такой же вот бодрячок купил за десятку. А одна книжка, ничем от других не отличимая, завалялась. Так за нее, за единственную, городской солидный мужчина тридцать рублей отвалил. До сих пор сосед нет-нет, да зачешет затылок — не знает, шибко он прогадал или не очень.
А Валера этот, коротконогий, все воркует:
— За хорошую икону мы синенькую, а то и красненькую бумажку
I дать можем. А за очень хорошую — все цвета радуги.
| "А, была не была, — думаю, — не все вам людей надувать-обманывать, посмотрим, какие вы "музейники".
Валялась у меня икона-самоделка. Лет семь назад приезжали ко мне друзья. Среди них художник-любитель один был. Он ходил в какой-то дом за молоком, увидел там икону и сделал с нее копию.
И решил я этим нахрапистым парням показать самоделку.
Надо сказать, что местные жители па зачастивших сюда собирателей очень даже большой зуб имеют. Когда у кого-нибудь икону или древнюю книгу выманят — бог или черт с ним, не жалко — сам отдал. А вот несколько лет назад какие-то злые люди старух обидели, обокрали домик. Выкрали самые древние, самые почитаемые и ценные иконы. Л Таватуй ведь село кержацкое, старообрядческое. Говорят, оно намного старше самого Екатеринбурга. Подумать страшно, на какие иконы местные старухи молились. Какие деньги-тысячи уволокли отсюда воры...
— Вот, — говорю, — не знаю, подойдет ли, нет для вашего музея эта
деревяшка.
Парии, как кошки на воробья, па "икону" набросились. К забору отошли и давай там руками махать-разговаривать.
Минут десять они между собой беседовали. Потом коротконогий с "иконой" в руках подошел ко мне:
—Сколько ты за нее хочешь, папаша?
—Да чего, — говорю, — мы люди простые, цены настоящей не знаем, а только дров на зиму не хватит. А вот привезете машину дров к воротам — отдам вам эту доску. Торговаться, ребята, бесполезно, давайте, езжайте с богом, мне дело делать надо.
Сам чурку на попа поставил и колуном по ней ахнул.
Уехали "музейники".
Гляжу, а дня через три к моим воротам КамАЗ с дровами прибыл. Полнехонька машина. А чурки — вполовину березовые, вполовину листвянки.
Давешний шустрый коротконогий из кабины выскочил и сразу быка за рога:
— Давай, папаша, нашу икону.
Не знаю, может, и я тут каким-нибудь нехорошим человеком выступил, но что "знатоков" этих надул, нисколько не каюсь. А дровами этими мы до сих пор топим.
