Воспоминания Владимира Павленко о Левиане Чумичеве
“Важно не то, какие дороги мы выбирали…”
Жизнь столкнула меня со многими людьми, среди них были политики, писатели, журналисты, поэты, бизнесмены, ученые. С одними в большей мере, с другими в меньшей приходилось общаться, поэтому, говоря о своих жизненных дорогах, придется рассказывать об этих людях, какими они мне казались. Разумеется, эти впечатления субъективны, иными они и быть не могут, так как это моя жизнь, мои взгляды и моя оценка.
Первые сознательные шаги после школы сопровождалось комическим эпизодом. Проведя все лето в безудержном веселье: танцах, вечеринках, спорах и песнях, капелланы вдруг поняли, что они остаются не у дел. Воробьев в то время учился в пединституте, а мы, младше его на один школьный год, вдруг оказались, при всех своих амбициях и стиляжьем блеске, без социального статуса. Перед нами лежали, как перед витязем на распутье, три дороги. Об одной едко писал Правдин — “и пойдешь дорогой торной на завод Турбомоторный”, вторая, в институт, была закрыта, так как буйное загульное лето не оставило времени на подготовку к экзаменам, а третья дорога означала продолжать крутить “лурики” и торговать кошками-мышками под предводительством Ахоны.
И тогда я просто нашел учебное заведение, куда прием заявлений еще продолжался. Это был машиностроительный техникум при Уралмашзаводе. Экзамены там были чисто символические, а отделение я выбрал самое высокооплачиваемое — литейное. Стипендия в 420 рублей была в то время не шуточным подспорьем.
И вот четверо эльмашевских стиляг-капелланов: Павленко, Маркман, Попов и Поднос оказались студентами неведомой специальности — литейщик.
Учились мы легко. Сопромат, высшая математика и другие дисциплины для нас труда не составляли. Но процесс лекций — это была достойная описи картинка! Обычно наша четверка занимала последние столы. Начиналась лекция, и тут с наших мест начинал доноситься ритм и завывания. Стиляги не могут без джаза, и мы, еще полные впечатлений о летних вечерах и ночах, начинали изображать джаз. Ритм, вой саксофонов, синкопы труб нарастали, и в конце концов ошарашенный лектор прекращал учебный процесс, — а мы стихали. Определить, откуда несутся эти звуки, он точно не мог. Но как только он начинал лекцию, начинали и мы. А о себе мы придумали такую фразу:
Павленко, Маркман, Попов, Поднос
Объединились в один колхоз.
И пели в стиле “Сан-Луи блюз”.
Когда мы попали на первую практику в ад литейного цеха Уралмашзавода, мы поняли, что нужно “рвать когти” из этого дыма, горелой земли, силикатной пыли и раскаленного металла. А еще мы поняли, почему литейщики имели такие высокие стипендии. В этот кромешный ад можно заманивать только деньгами. В течение некоторого времени под разными предлогами все мы бросили этот техникум.
Уже через пару недель после бегства из техникума Миха Поднос летал по Эльмашу на своем легком мотоцикле, восхищая изяществом посадки местное женское население. Надо сказать, что Миха Поднос занимался фигурным катанием на коньках, участвовал во всесоюзных сборах и соревнованиях, поэтому координация движений, манеры и изящество, вырабатываемые фигурным катанием, делали его посадку на мотоцикле и манеру ездить очень эффектными.
Игорь Попов осваивал более серьезный тяжелый мотоцикл, на котором обучал меня и Маркмана вождению. Короче говоря, впереди был год веселой жизни до нового рывка в какую-то иную реальность.
Для меня эта реальность началась с завода имени Калинина, крупнейшего оборонного предприятия города.
Очень быстро, написав ряд заметок в заводскую многотиражку, я был приглашен на штатную должность литературного сотрудника. Это была суровая школа. Все журналисты, прошедшие школу многотиражек, знают, какая это адская нагрузка: 400 строк через день должен выдать каждый сотрудник. Уже позднее, работая в региональном выпуске “Российской газеты на Урале”, мы обменивались воспоминаниями о многотиражном прошлом с редактором региональной вкладки, собкором по Уралу Алексеем Владыкиным, начинавшим свой путь в большую журналистику через многотиражку Уралмашзавода. Так вот уралмашевские многотиражники называли свой печатный орган между собой “крематорий”, так как он сжигал интеллект и нервы этой самой нормой обязательных строк самым безжалостным образом. И тем не менее заводская газета “Калининец” научила меня держать в руках перо, то есть писать быстро и во всех жанрах.
В творческом плане я рос стремительно. В 22 года был назначен редактором родной многотиражки, так как редактор Вера Дорина ушла ответственным секретарем в создаваемую в тот период межрайонную газету. Как редактор я выпустил всего несколько номеров. В.Г. Дорина снова вернулась на завод, а я был командирован райкомом КПСС в органы внутренних дел.
С работой в пропагандистском аппарате Областного управления внутренних дел связанно много интересных событий. Он назывался организационно-методическим отделом, и возглавлял его тогда Вячеслав Каменщик.
Местные острословы быстро переименовали этот “методотдел” в “не тот отдел”. И в этом “не том отделе” судьба свела меня с Львом Чумичевым, с которым наладились очень дружеские отношения, продолжавшиеся десятки лет, до самой его смерти, которая пришла к нему ночью, во сне, с сердечным приступом. На моих глазах Лев Чумичев превратился из журналиста многотиражки, пришедшего в УВД из газеты с почти анекдотичным названием “Резинщик”, выходившей на заводе резинотехнических изделий, в писателя и киносценариста.
Явление Льва Чумичева в наш “не тот отдел” было грубым и зримым, перефразируя слова Маяковского о римском водопроводе. В дверь вошел громадного роста парень в мятых брюках, бежевых огромных замшевых туфлях с развязавшимся шнурком на одном из них. В руках он особым образом держал дымящую сигарету в длинном мундштуке, этак на отлете, что мне всегда давало повод острить: “Ты, Лев, куришь, как классик”.
Вообще Льва звали не Лев. Его настоящее имя Левиан, папа учитель постарался, в 30-е годы было принятом среди интеллигенции придумывать имена своим отпрыскам, составляя их из слогов великих людей, чаще революционеров. Левиан означало: Ленин Владимир Ильич плюс окончание “ан”. Но особенно отец постарался с именем другого сына. Лев и, естественно, мы звали его Саша, но это был не Саша, а Гамбэл, то есть — Гамбета (комиссар Парижской коммуны), Маркс, Бебель, Энгельс плюс Ленин. Отец Льва Чумичева очень гордился старшим сыном, добившимся всесоюзного литературного признания. Фильм, поставленный по его сценарию, выигравшему первую премию на всесоюзном конкурсе фильм “От зари до зари”, гордый отец мог смотреть бесконечно. По слухам, фильм этот пришелся по душе Л.И. Брежневу.
Многое проходит перед мысленным взором из тогдашнего времени близкого общения с Львом Чумичевым. На моих глазах в течение трех десятков лет из-за постоянного курения и нервных нагрузок он получил болезнь сосудов кровообращения, грозящую ампутацией ног. Боли у него были страшные до слез. Чтобы заглушить боль, он неумеренно пил, в конце концов уже не мог без этого обходиться. О достатке говорить не приходилось, жене его Наталье было очень тяжело. Образ жизни он вел неподвижный, без палки передвигаться не мог. А ведь когда-то, перворазрядник по волейболу, на моих глазах он выигрывал один против целой команды.
Как сейчас вижу Льва Чумичева последних лет жизни. Высокий и толстый, как водонапорная башня, с костылем, неповоротливый и грузный. На оплывшем после бессонных творческих ночей лице, среди тяжелых, словно налитых чем-то желтым, неподвижных век, остро взблескивают маленькие и пронзительные глаза.
Самая главная черта характера у Льва Чумичева была бескомпромиссность, он органически не мог уступать в чем-то, что было для него основополагающим. Он походил на глыбу, которую, как ни клади в фундамент, она все равно смотрится неотесанной и неудобной, торчащей из фундамента назло всем. Сколько с ним бился Геннадий Бокарев, его близкий друг, спасая от острых углов, сглаживая в литературных кругах его справедливые до абсурда суждения, его эпатажные, порой граничащие с оскорблениями, выпады против очень высоких должностных лиц. Помнится случай, стоивший ему работы на телевидении. На обсуждении сценария документального фильма об известном всей стране передовике он заявил безапелляционно, что фильм этот — ложь и такого передовика, который в нем изображен, в жизни нет. А в жизни есть другой человек, он и не думает таких дум, да и наверняка не говорит таких слов, что звучат в фильме. Почему нельзя просто работать честно, а нужно стоять на вахте и так далее.
Резкое выступление Льва кончилось тем, что председатель комитета по телевидению и радиовещанию предложил ему не смущать молодежь речами, в которых никакого уважения к должностям, и благословил его на все четыре стороны. А в заявлении Лев написал только два слова: “Увольте меня”. Через пять лет после этого факта вся страна увидела на широком экране цветной фильм о простом человеке села, для которого нет ничего противнее громких слов и нет ничего истиннее хлеба да еще фронтовых друзей.
Незадолго до последнего дня Льва Чумичева по телевидению была показана серия очерков о нем. Помню, когда я смотрел этот цикл очерков, в котором Лев как бы подводил итоги своей жизни на берегу любимого озера Таватуй, в доме, купленном на гонорар от фильма, в моей душе что-то екнуло. Словно чувствовал Лев оказавшийся не столь далеким печальный день.
Говоря об этой личности, с которой нас связывала работа в милиции, не могу не сказать о такой крупной во всех смыслах слова фигуре, как Геннадий Бокарев. Появлялся он обычно шумно, после очередного прилета из столицы, где триумфально в Малом художественном театре шла поставленная Олегом Ефремовым его пьеса “Сталевары”, ворвавшаяся в элитный, засахаренный столичный бомонд как бомба. Когда приходил Геннадий Бокарев, то казалось, он заполнял всю прихожую: высокий, широкоплечий, уверенный и веселый.
— Отцы, — говорил он, — как живете?! — И вынимал всегда несколько бутылок коньяка, гору лимонов, банки шпротов. Все это он проделывал своими огромными ручищами, доставая из-за пазухи и карманов дубленки. Портфелей и сумок он не признавал, и только одному ему ведомыми путями он мог приносить в руках, карманах, за пазухой такую гору снеди и выпивки.
Взлет Геннадия Бокарева к вершине славы был стремительным, но, достигнув ее, он держался там устойчиво и прочно. После повести “Мы”, опубликованной в журнале “Юность”, последовали “Сталевары”, а за ними с постоянством хорошо отлаженной интеллектуальной творческой машины он выдавал новые сценарии, повести и рассказы — регулярно, одну вещь за другой, и все добротного художественного уровня. Талант и потрясающая работоспособность, которую мне просто ни у кого видеть не приходилось. Спал он, как сам признавался, не более четырех часов. Думаю, что это была работоспособность рабочего человека, знавшего о горячем металле непонаслышке, а работая в начале трудовой биографии кузнецом на Уралмашзаводе.
Рассказы Геннадия Бокарева о столице были захватывающе интересны. А еще он прекрасно играл на гитаре и пел городские романсы. Жизнь, видимо, распоряжается нами с глубоким смыслом, сведя этих двух уральских литераторов, глубоко своеобразных по сути своих дарований и взглядам, но объединенных многолетней дружбой.
А в моей личной судьбе произошел резкий поворот, круто изменивший все ее течение. Юношеское увлечение поэзией и филологическое университетское образование в конце концов дали себя знать, и после нескольких лет работы в областном управлении внутренних дел, где было отснято по моим сценариям несколько передач о расхитителях урожая, персонажахвытрезвителей, напечатаны многочисленные плакаты с лучшими участковыми и опубликованы фельетоны и очерки в газете “Революционный страж”, редактируемой Эдиком Шишовым, я решил заняться литературной критикой с дальней целью попасть в журнал “Урал”.
Путь в литературную критику оказался роковым. Чтобы о чем-то писать, нужно сначала это читать, причем раньше всех. А всю местную литературу можно было, да еще за заработную плату, прочитать в Обллите, то есть в цензуре, без штампа которой не печаталась, не издавалась ни одна газета, ни один журнал, ни одна книга. И я пошел работать в Обллит. Вскоре я стал ведущим сотрудником, а затем и возглавил группу контроля книжно-журнальной продукции. Так ко мне попадали на контроль еще не опубликованные стихи, повести и рассказы всех уральских писателей и поэтов. Цензор я был хороший, на меня ни у кого из пишущей братии и редакторов журнала “Урал” и “Уральский следопыт”, Средне-Уральского издательства обид не быдло. И я стратегически начал осуществлять свой план, то есть готовить и публиковать критические обзоры уральской поэзии. До сих пор бережно храню сборник стихов “Солнце и снег” Льва Сорокина, выпущенный Средне-Уральским книжным издательством в 1969 году с его дарственной надписью: “Владимиру Ивановичу Павленко, чуткому человеку и чуткому критику от автора”. Но путь в критики оборвался новой перспективой, имевшей самый неожиданный исход.
В то время, в конце 70-х, бурно развивалась социология. Как-то для сотрудников Обллита молодым и талантливым социологом Мордковичем была прочитана лекция. Тема меня захватила, я задавал много вопросов лектору и даже вступил в полемику, философская подготовка давала такую возможность.
В итоге последующих личных контактов мне предложили должность младшего научного сотрудника и определили тему диссертации. Как на крыльях я влетел в кабинет начальника Обллита с заявлением об увольнении с переводом в Уральский филиал Академии Наук СССР.
Прочитав мое заявление, начальник (не буду его называть) резко сказал “нет”: незадолго до этого он назначил меня на самую ответственную должность и, конечно, не ожидал такого поступка в ответ. Мои доводы ни к чему не привели. Я оставил заявление у него на столе. А в спину мне прозвучало:
— Просто так вы отсюда не уйдете.
То, что произошло после этого, не поддается объяснению. Тоталитарная система, винтиком которой я являлся, меня просто раздавила, были собраны все мои высказывания о выдающемся таланте и смелости А.И. Солженицына, находившегося тогда в заграничной высылке, все мои мнения о партийном аппарате, о сверхжестком контроле над идеологией и недопущении никаких мнений, кроме мнений вождей, — и все это было предъявлено мне на ближайшем партийном собрании. В одно мгновение я получил строгий выговор с занесением в учетную карточку с формулировкой “за политическую незрелость, выразившуюся в…”, далее следовал перечень моих вольнодумств и запись в трудовой книжке по 33-й статье. Дорога с такой политической формулировкой в идеологию была закрыта.
Не могу не передать атмосферу бюро районного комитета партии, где утверждали выговор. Придя на бюро, которое проходило в кабинете первого секретаря райкома, я уселся в конце длинного стола и выложил блокнот для записей, надеясь убедить районных партначальников в праве на свободу мысли и слова.
Стояла звенящая тишина. Для них тоже было что-то абсолютно невероятное в том, что перед ними сидит человек, занимавший руководящий пост в идеологическом органе и снятый с формулировкой “за политическую незрелость”. Все ждали, что я буду каяться, а я вместо этого делал записи выступающих членов бюро, предполагая разбивать их аргументацию. И тут встал секретарь РК КПСС по идеологии. Такого накала политической ненависти мне больше слышать не приходилось никогда. Он потребовал, чтобы я немедленно убрал свои записи со священного стола этого кабинета, немедленно прекратил делать какие-либо пометки, я должен только слушать и испытывать позор.
Конечно, мои попытки разбить аргументацию против меня были пресечены. Провожаемый десятком ненавистных взглядов, я ушел с волчьим идеологическим клеймом. По существу, спас меня тогда Руслан Лапиков, редактор многотиражки “Авиатор Урала”. В газету он взять меня не мог. Ни одна газета не рискнула бы сделать этого. Но Руслан предложил мне заняться рекламой, нужен был старший инженер по рекламе в Агентство Аэрофлота. До сих пор благодарен Руслану Лапикову (увы, нет его уже в живых) и Ефиму Слуцкому, заместителю начальника управления по перевозкам, которых не смутили ни моя запятнанная статьей трудовая книжка, ни политическая формулировка партийного взыскания.
Так началась моя рекламная карьера, которой я посвятил более 30 лет. Вскоре я стал заместителем начальника Центрального агентства воздушных сообщений. Я развернулся в полную силу: стюардессы на авиалиниях ходили с моими элегантными значками из мельхиора в сочетании с яшмой, с цепочками, потрясающе смотревшимися на синей форме. Мужчины носили на форменных кителях, на мельхиоровой фирменной птичке, барельефы Ленина с цифрой 100 на медальном пятачке из яшмы. В салонах шла торговля сувенирами из похожего на янтарь камня, привезенными мной из курганских мастерских. Каждый месяц выходило по две рекламные листовки. Я выступал по обмену опытом рекламной работы с трибуны Министерства гражданской авиации СССР.
В рекламе я нашел еще одно свое призвание. Потом я руководил рекламой Уралмашзавода, а в итоге создал целый рекламный комбинат областного значения и стал его директором. Были еще совершенно уникальные достижения: я организовал группу из двух высококлассных фотографов-слайдистов Валентина Коротаева и Толи Ренева, и за короткое время мы обеспечили выпуск рекламных проспектов по крупным предприятиям Урала, а также смонтировали слайды большого формата с подсветкой во многих торговых центрах, в том числе в других областях и республиках.
Надо ли говорить, что кроме профессиональной известности это дало очень большие деньги. Я был на вершине профессиональной рекламной работы и абсолютного финансового благополучия.
Но и это была не последняя ступень в шагах по лестнице жизни. В мою судьбу ворвалась большая политика. Вот где сомкнулись интерес к социологии и способности публициста, журналиста и рекламиста. Став активным членом Городской дискуссионной трибуны, я принял участие в предвыборной борьбе. Узнав, что в Киеве на киностудии появился новый материал, называемый фототкань, я улетел за ним и привез в Свердловск три рулона. Благодаря этой новинке избирательные кампании Геннадия Бурбулиса и, по его просьбе, еще Владимира Исакова были обеспечены большими плакатами на фототкани, изготовленными моими фотографами. Так появились в городе люди-плакаты, то есть ходячие рекламные установки — крупноформатные, легкие и эффектные — с портретами кандидатов в Верховный Совет СССР.
Отношения с Г.Э. Бурбулисом были довольно близкие. Я был, естественно, членом его штаба, вел памятное собрание избирателей по Свердловскому одномандатному округу, которое проголосовало за опального Б.Н. Ельцина, а не за угодного партаппарату академика Г. Месяца.
Обстановка тех дней была потрясающая. Дискуссионная трибуна собирала битком набитые залы дворцов и домов культуры. Во время собрания по выдвижению Б.Н. Ельцина депутатом Верховного Совета все подступы ко Дворцу культуры им. Свердлова были забиты людьми, а в самом помещении, как в зале, так и в фойе, яблоку было негде упасть. Трансляция собрания шла в фойе и через динамики на улицу, чтобы все могли слышать происходящее.
В дальнейшем, когда в Верховном Совете по установке М.С. Горбачева была устроена блокада Б.Н. Ельцину, я вышел из партии в знак протеста.
Как я оцениваю все, что потом произошло со страной и с самим Ельциным? Я оцениваю последнее десятилетие как катастрофу демократии и как свою личную катастрофу. Мы, демократы, хотели видеть совсем другое, за это другое и боролись со всей силой своих способностей и талантов. Никогда не смогу простить профанацию самой идеи демократии, людей, которые превратили ее в “дерьмократию”, расхищение национальных богатств.
Видел ли я опасность замены демократии новой бюрократией? Видел. Поэтому, когда Городская дискуссионная трибуна прекратила свое существование и превратилась в личный избирательный штаб Бурбулиса, я категорически выступил против этого, в том числе в печати, опубликовав статью “Почему молчит трибуна?”. С тех пор мои дороги с бывшими соратниками по борьбе за политические реформы разошлись.
И вот, в последние годы, я снова вернулся в политику. Работая в “Российской газете на Урале”, я встретился с владельцем двух торговых центров, генеральным директором производственно-строительного предприятия “Тэктон” Владимиром Дмитриевым. Наш разговор от коммерческой рекламы перешел к политической тематике, и мысли моего собеседника мне понравились.
А через месяц я создал и возглавил аналитическую группу, куда привлек талантливую сотрудницу Оксану Ткачук и хорошего аналитика прессы, бывшего полковника ГРУ (учитывая специфику организации, не буду называть его фамилию), а также Владимира Воробьева — экономиста, политика и социал-демократа по убеждениям, друга юности и капеллана.
За короткое время мы многое сделали. Было создано общественно-политическое движение “Возрождение страны”, мы нашли союзников среди патриотических сил на Урале, добились, чтобы был создан Союз патриотических сил, а В.А. Дмитриев стал лидером этого союза; был налажен контакт с ученым миром, студенчеством, установлены связи с Сергеем Бабуриным и его “Российским общенародным Союзом”. Я и В.П. Воробьев написали программу движения.
По ряду причин с В.А. Дмитриевым мы разошлись, но я по-прежнему считаю, что он может сделать политическую карьеру.
А теперешние мои дни протекают, как у пенсионера. Видимо, время политических боев для меня ушло навсегда. Правда, порох иногда вырывается из старых пороховниц: я направил для представителя Президента в Уральском федеральном округе П.М. Латышева разработанную мной концепцию “Высокоорганизованного демократического социальноустойчивого общества” как от участника прошедшей 11 октября 2000 года в университете научно-практической конференции: “Политическая реформа в России: первые итоги и перспективы”.
…Но, видимо, сделать что-либо значительное уже не удастся. Капелла и ее люди уже в прошлом. Будущее принадлежит новому поколению. Хочется этому поколению сказать несколько слов в заключение этой повести.
Капелла
(История нескольких жизней)
